Культурное наследие Сибири Электронное
научное
издание
Карта сайта
Поиск по сайту

Рейтинг@Mail.ru

О журнале | Номера журнала | Правила оформления статей




В.П. Корзун

ВОЗВЫШЕННОЕ И ЗЕМНОЕ: НАУЧНОЕ СООБЩЕСТВО СИБИРСКИХ ИСТОРИКОВ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ


В поисках дефиниций

В годы войны существенно изменяется социальное, институциональное и культурное пространство науки. В предлагаемой читателю статье я намерена сосредоточиться на последнем и рассмотреть метаморфозы в культурном пространстве науки на примере сибирского сообщества историков.

При всей неопределенности термина культурное пространство науки, он мне представляется как интересный инструмент, позволяющий соединить культурологический и антропологический подходы к изучению науки. Выделим основные составляющие этого понятия: 1) продуцирование научного знания в исторически-сложившихся институциональных формах; 2) ценностное отношение власти и общества к науке и ученому; 3) повседневная, бытовая жизнь ученого или корпорации ученых в целом, включающая две стороны: одна из них не связана с творчеством и профессиональной деятельностью, и вторая – повседневность мира науки, неотделимая от бюрократических ритуалов и процедур публичной научной жизни.

Включение в структуру понятия «культурное пространство науки» повседневности ориентирует на ее антропологическое видение, на внимание к человеку науки, ее творцу. Мир научной повседневности может быть раскрыт через соотношение рутины и казуса. В данном случае мы опираемся на разработку этого подхода в рамках третьей Всероссийской летней школы «Провинциальная культура России: подходы и методы изучения истории повседневности» (Казань, 2002). «Явление, осмысленное как казусное для личности (праздник, болезнь, переезд, смерть, рождение и т.д.), как взрыв повседневности, представляют структурные части повседневности для социального “воображаемого” или пространственного сообщества»1. Проблема выживания и функционирования человека науки в условиях войны – взрыва повседневности и культурного шока – влекла выполнение несвойственных ему как профессионалу функций. Т.е. мы можем говорить о складывании в этой ситуации новой повседневности – «повседневности экстрима».


«... Скоро советской науке и культуре будут представлены большие требования»

Наука, в том числе и гуманитарная, вносит большой вклад в Победу и потому получает признание со стороны власти, некоторыми авторами высказывается тезис о симбиозе, характерном для данного времени, элитарной науки и партийно-государственного аппарата. Сам по себе отмеченный процесс неоднозначен и противоречив, но он, безусловно, свидетельствовал о возросшем статусе науки и ученого, что изменяло сложившийся в предшествующие десятилетия научный менталитет. Ярким отражением этого является увеличение степени автономности научного сообщества, и вовсе не потому, что якобы власти было не до науки.

В отечественной гуманитаристике интересующего нас периода наблюдается существенные изменения и в самой структуре научной деятельности. Наряду с интенсивно происходящим процессом продуцирования, создания нового знания, как правило, в самых неблагоприятных условиях (М.К. Азадовский в блокадном Ленинграде 1941–1942 гг., Н.М. Никольский в партизанских отрядах Белоруссии – и такие примеры можно множить), важнейшее значение приобретает трансляция исторического знания. Речь идет о непосредственном воздействии на историческое сознание общества, об активном формировании исторической памяти: разрастается массив научной и научно-популярной продукции, существенно сокращается дистанция, разделяющая историческую науку и историческое сознание. Историк включается в текущую историю, становится проводником живой связи исторических событий с современностью, и, как указывает Д.С. Лихачев в предисловии к своей работе «Оборона древнерусских городов», написанной в блокадном Ленинграде, прошлое задает масштаб настоящему: «рассказы летописи как бы определяли для нас масштаб ленинградских событий»2.

Более того, в периоды военных потрясений актуализируются вопросы национальной идентичности, и историк берет на себя функции репрезентатора идентичности. В такой роли историк и чрезвычайно необходим и в тоже время неудобен для власти, так как он является знатоком и хранителем различных версий исторических событий. Такие периоды чрезвычайно интересны в плане интеллектуальной, культурной истории. Речь идет о взаимодействии исторической памяти, воскрешаемой властью после времени национального нигилизма, и сознательной профессиональной деятельности историка – проблеме чрезвычайно актуализировавшейся в настоящее время в современной мировой историографии. Показателем такого интереса является активизация в ряде западных стран так называемой «публичной истории», призванной распространять стандарты профессии историка в кругу непрофессионалов. Указанные процессы проявляются как в масштабе отечественной исторической науки в целом, так и в масштабах региональных научных сообществ, тех или иных культурных гнезд, невидимых колледжей; проявляются они, разумеется, и на личностном уровне, сугубо личной и культурной соотнесенности ученого и житейского мира. Выявление общего, группового и индивидуального в сложном процессе трансформации продуцирования исторического знания представляется интересной, но в тоже время чрезвычайно сложной исторической проблемой, которую мы рассматриваем в данной статье в ракурсе изменения культурного пространства науки. Причем в фокусе нашего внимания – преимущественно иркутское научное сообщества гуманитариев, что впрочем, не исключает обращения и к иным примерам.

В период Великой Отечественной войны научное сообщество региональных историков и гуманитариев в широком смысле этого слова существенно пополняется учеными из центра, что изменяло интеллектуальный ландшафт сибирских городов. Эвакуация явилась одним из главных факторов количественных и качественных изменений в составе научных кадров Сибири. Так по подсчетам Т.Н. Осташко во время первой волны эвакуации вузы Томска пополнил 51 профессор и доцент, в том числе в ТГУ попали 11 профессоров и 3 доцента3. Временное пребывание в Сибири ученых высокой квалификации объективно способствовало укреплению местного научного сообщества, что было особенно важным в условиях разреженности интеллектуального пространства. К сожалению, в имеющихся в литературе статистических данных не представлены специально ученые гуманитарии, отсутствует, на сегодняшний день, сколько-нибудь ясная картина о корпусе ученых-историков, оказавшихся в годы война в Сибири. На данном этапе исследования мы вынуждены руководствоваться фрагментарными данными на сей счет. Как известно в Сибири оказались такие видные ученые-гуманитарии как А.И. Неусыхин, Ф.А. Хейфец (Томский университет), А.И. Казаченко, Н.В. Горбань (Омский пединститут). Иркутский университет пополняется историком, востоковедом и славистом И.И. Белякевичем, филологом и историком античности С.Я Лурье, выдающимся литературоведом и фольклористом М.К. Азадовским, специалистом по истории античной литературы М.С. Альтманом, философом, историком педагогики М.В. Одинцовым (арестованным и отбывшим срок с 1938 г. по 1943 г. в лагере в Чкаловской области). Происходит сближение провинциальной и столичной науки на личном уровне, формируется сеть содержательно-личностных контактов, актуализируется диалог различных культурных пространств, то, что Д. Коллинз называет «сетевой близостью». Представляет интерес в этом плане фрагмент из переписки двух известных филологов и фольклористов, теснейшим образом связанных с Иркутском, П.Я. Черных и Г.С. Виноградова: «По радио недавно (дважды!) передавали о конференции по изучению русского и бурятского (!) языка в Иркутске и о том, что она “объединила работу Иркутского и Куйбышевского (!) пединститутов”. Вероятно это Марк [Азадовский – В.К.] старается. Его стиль. Его кинематограф»4.

Итак, одно из основных составляющих культурное пространство науки – продуцирование научного знания в исторически-сложившихся институциональных формах. В этой деятельности наблюдаются существенные изменения, которые просматриваются в проблематике исследований, в жанре исследований и, что является знаковым для этого времени, – в способах интенсивности и трансляции исторического знания. Деятельность представителей научного сообщества в годы войны разнопланова. Первый план – эмпирически зримый, связан с выполнением социального заказа – актуализацией героического прошлого русской истории. Наряду с традиционными, ставшими уже классическими для советской историографии темами – «Археологические исследования г. Иркутска и его окрестностей», «Общественно-политические взгляды Н.М. Ядринцева», «Философские взгляды Д. Бонзарова», «Крестьянство Восточной Сибири в первой русской революции», «1905 год в Восточной Сибири», большое внимание уделяется проблемам дипломатии – Грибоедов как дипломат (С.В. Шостакович), войнам (С.В. Шостакович, М.А. Гудошников), внешней политики (А.Ф. Остальцева). Планово-академическое соединяется с патриотическим. В годы войны Ф.А. Кудрявцев защищает докторскую диссертацию «История бурят-монгольского народа от XVIIв. до 60-х гг. XIXв.», Г.Т. Хоптаев издает «Краткий очерк бурят-монгольского народа». К вышеназванным авторам добавим вышедшее еще до войны «прекрасное», по оценке С. Бахрушина исследование А.П. Окладникова и статьи С.А. Токарева, отличающиеся «свежестью и обилием материала, углубленными методами разработки и умелым сочетанием исторического исследования с исследованием этнографическим»5. Эти работы вписываются в общее русло в изучение народов СССР и продолжают традицию, начатую еще перед войной, но в годы войны изменяется мотивация обращения к данной проблематике: «Народы, которые в дореволюционной научной литературе трактовались, как лишенные исторического прошлого в настоящее время являются активными участниками строительства своей социалистической родины, бок о бок с великим русским народом проливают кровь на полях сражения, защищая свою родину от хищной агрессии фашистских варваров, вносят свой вклад в советскую науку»6. В прямой связи с вызовом времени происходят и некоторые организационные изменения очевидные и в судьбе региональных научных центров, так в Иркутском университете именно в годы войны были организованы кафедры славяноведения и монголоведения.

В годы войны расширяется круг потребителей исторического знания, что порождает взлет научно-популярной литературы, всячески стимулируемый властью. Весьма показателен факт включения сибирских историков в так называемый «проект» власти «Наши великие предки», который представлял фактически развернутую цитату из вождя – И.В. Сталина, его знаменитого выступления во время парада на Красной площади 7 ноября 1941 г.: «Пусть вдохновляет нас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова». Речь идет о брошюре «Наши великие предки» А. Высоцкого и Г. Павлова, которая вышла в Новосибирске в 1942 г., и в которой в популярной форме дана характеристика, названных Сталиным исторических деятелей. Ее тираж составил 20 000 экземпляров. В популярных работах В. Стрельского героическое освоение Сибири как бы продолжается в героике Великой Отечественной войны7. Эта же мысль выражена в брошюре Ф. Кудрявцева и В. Дулова, в которой героизм воинов сибиряков объясняется «великим наследством», особенным сибирским характером, исторически сформировавшимся процессе освоения Сибири. Особый сибирский характер, согласно авторской точке зрения, проявился в судьбоносных воинах, которые вела Россия – в великой Северной войне, Отечественной войне 1812 г. и, наконец, в Великой Отечественной войне8.

В качестве каналов трансляции исторических знаний используются научные общества. При историко-филологическом факультете Иркутского госуниверситета в рамках общества истории, литературы и этнографии в 1942 г. были заслушаны такие доклады как «Задачи общественных наук в дни Отечественной войны» (Н. Шевцов), «Идеология прусского милитаризма» (М. Гудошников), «Партизанская борьба и международное право» (С. Шостакович). И в качестве особой формы организации исторической памяти выступают юбилеи. В связи с 25-летием Великой Октябрьской социалистической революции на университетской сессии были представлены научные доклады «Октябрьская революция в Сибири» (Ф. Кудрявцев), «К 25-летию Октябрьской революции» (М. Азадовский). С.Я. Лурье выступил с докладом, посвященным критике фашистских теорий античной истории. В 1943 г. достаточно широко, по меркам военного времени, празднуется 25-летие Иркутского университета. С точки зрения М. Азадовского это событие необходимо использовать «для пропаганды культурных ценностей, которые пытаются громить фашистские орды»9.

Государственное, национально-патриотическое по условиям момента соединяется с ценностями советской эпохи. Советские праздники встраиваются в один ряд с дореволюционными. Большая часть докладов, лекций, статей посвящается Марксу, Энгельсу, Ленину. При чрезвычайно разнообразии тем подход к марксизму в анализируемом массиве литературы характеризуется селективной избирательностью. В сибирской литературе, как и в центральной, преобладают темы, связанные с патриотизмом, с внешней политикой, особенностью германской угрозы. Весьма показательны темы выступлений иркутских историков: «Ленин – великий патриот», «Ленин о германском империализме», «Ленин о национально-освободительном движении в Турции». Лекторская работа по пропаганде исторических знаний занимает огромное место в профессиональной деятельности историков – лекции читаются на заводах, в госпиталях, в школах, в высших учебных заведениях. Историки Иркутска организовали также цикл радиопередач (М. Гудошников, Н. Кузнецов, В. Агалаков). Лекция рассматривается как своеобразное оружие историка-профессионала, она входит в кровь и плоть профессии, лекции читают как корифеи историографии, так и «рядовые» историки. Об изнурительном ритме лекторской работы свидетельствуют воспоминания многих отечественных историков, так А.М. Панкратова в марте 1942 г. сообщала своему корреспонденту: «За этот месяц я сделала не менее 30 докладов, бывали дни, когда по два-три доклада. Я выезжала в связи с годовщиной Кр[асной] Ар[мии], на фронт, в армию, в полевые госпитали. в связи с 8 марта сделала 10 докладов, в том числе один доклад вне Москвы и один по радио»10. Популяризация исторического наследия, выход историка на необычайно широкую аудиторию свидетельствует об увеличении поля интеллектуального внимания – очень важного параметра развития научного сообщества. В этой ситуации историческая наука, безусловно, содержательно обогащается. Хотя мы не исключаем негативного воздействия настроений, порожденных войной, на трактовку ряда вопросов, особенно связанных с военной средневековой историей.

Второй план – скрытый и трудно улавливаемый. К нему мы можем отнести «неполное» соответствие рефлексии историка социальному заказу. Имеющийся в нашем распоряжении материал позволяет нам в первом приближении выделить несколько вариантов такой рефлексии. Первый связан с именем иркутского историка М.А. Гудошникова. В его размышлениях конспективного характера на тему: «Чему нас учит история СССР» акцентируется внимание на особой исторической роли русского народа, особенностях русского национального характера. Гудошников в контексте своих рассуждений, безусловно, положительно характеризует многие реалии и достижения советской эпохи (такие как русская революция «самая бескорыстная в мире» по Томасу Ману, «самая передовая партия», героизм периода «второй отечественной войны)». Однако эта «положительность», как отмечает Д.М. Колеватов, выводится им из особенностей русского национального характера, историческая миссия России – борьба с претендентами на мировое господство, неизменной национальной идентичности, при таком подходе «скрадывался» перелом 1917 г. и классовый подход к истории. Перед нами вариант «неполного соответствия» официальной идеологии, которая была не столь последовательна в эволюции к государственно-национальному. Таким образом, на поставленный вопрос «Чему учит история СССР?» Гудошников, по сути, отвечает: «Величию русского народа и его особой роли в истории»11. Заметим, что споры о соотношении национально-патриотического и ортодоксально-марксистского характерны для данного времени и нашли свое отражение в Совещании историков в ЦК ВКП(б) в 1944 г.

Второй вариант представлен взглядами С.Я. Лурье. Он характеризуется неприятием поворота к государственному патриотизму, который напоминал ему реалии царской России с идеализацией героев прошлого, ксенофобией, сочетавшимися к тому же с худшими реалиями настоящего – идеологическим диктатом, идеей великого возмездия немцам. Трактовка Лурье вопроса о корнях фашизма привела к конфликту в иркутском научном сообществе, о чем он глухо упоминает в своем автонекрологе. Косвенные свидетельства об этом конфликте содержатся в поздних антикосмополитических выступлениях его бывших коллег по Иркутскому университету12.

Коренной перелом в войне, предчувствие скорой победы, взлет чувства патриотизма были теми факторами, которые способствовали рефлексии научного сообщества по проблемам соотношения национального и интернационального в науке. С 1944 г. в научной среде все отчетливее оформляется мысль об особой роли советской науки в мировой науке. Данный тезис пропагандируется как сверху (показательным в этом плане является обсуждаемый в Секретариате ЦК вопрос о необходимости учреждения особых орденов за научную работу в честь «корифеев» русской науки, таких как орден Ломоносова, орден Менделеева и орден Пирогова)13, так и в недрах самого научного сообщества. Процессы эти были неоднозначными. Одним из главнейших последствий войны в советской научной политике стало восстановление международных связей, разрушение изоляции и для многих ученых, особенно представителей дореволюционной генерации, становится очевидным тезис о единой мировой науке. Большая часть представителей генерации «красной профессуры» не приемлет такого поворота и настаивает на тезисе об исключительности советской науки. Научная каждодневная жизнь этого периода отличается нарастающей интенсивностью научных конференций («А у нас конференции, конференции» – любопытный штрих научной атмосферы 1944 г., содержащийся в письме П.Я. Черных)14. В этом же году проходит конференция в МГУ, посвященная мировой роли русской науки. Аналогичные конференции затем проходят в многочисленных научных центрах. В 1945 г. состоялась конференция в Иркутском университете под названием «Место советской науки в общей системе мировой науки»15. Предчувствие изменений в науке прочитываются и в протоколах собраний первичных партийных организаций вузов. Так обращение к протоколу первичной партийной организации историко-филологического факультета Иркутского университета позволяет нам уловить это настроение. Конструируя моральный облик советского студента, выступающие обращают внимание на то, что он должен быть, во-первых, человеком сталинской эпохи, во-вторых, носителем советской культуры и, в-третьих, продолжателем традиций советской науки. Это последнее замечание, прозвучавшее из уст проректора Кожова, представляется весьма симптоматичным, он говорил: «нужно быть честным советским человеком, любить свою родину, ненавидеть врага. Я хочу обратить внимание на то, что скоро советской науке и культуре будут представлены большие требования»16. Культурное пространство науки изменялось, хотя как покажет дальнейшая история эти «большие требования» предстанут в печально знаменитой борьбе с космополитизмом и вновь приведут к изоляции советскую историческую науку.


«Раз – картошка, два - картошка...»

Возвышенное и земное в экстремальной ситуации войны тесно переплеталось в жизни человека науки, как и, собственно, в жизни любого человека. «Главной житейской проблемой для всех, – как позже напишет в своих воспоминаниях Ю.А. Поляков, – было питание»17. Преподаватели вузов получали ежемесячный паек. Е.В. Гутнова, защитившая в Томске в 1942 г. кандидатскую диссертацию, отмечала, что это принесло ей ежемесячный паек – «в нем давали масло, сахар, муку, столь необходимые Лешеньке (сыну Гутновой – В.К.) и маме... зарплата моя, составлявшая половину ассистентской ставки была 400 рублей ... это все утекало на невероятно дорогой рынок»18. По воспоминаниям Гутновой картошка стоила 300 руб. ведро, полкило масла 250 руб., литр молока – 5 руб., а мясо – уж не помню сколько, только не по нашему карману... бутылка водки стоила 500 руб., столько же, сколько кубометр дров19. И, тем не менее, в реалиях эвакуационных будней были и праздничные столы. Ритуал защиты диссертации предполагал «вспрыснуть магистранта», Гутнова описывает скромный праздник по поводу своей защиты: бутылка водки на всех, вареная картошка с маслом и селедкой, дрожжевой паштет... и даже пирожки с капустой, испеченные в нашей печке. «По тем временам, однако, это выглядело неплохо – свет горел, в комнате было тепло. Все веселились, поздравляли меня, вспоминали подробности моего диспута и, конечно, пили за благополучный исход Сталинградской битвы...»20.

Аналогично выглядит описание студенческого праздничного стола в тыловом Свердловске, хотя конечно, отметим, более скромное меню: «Ах, горячая картошечка! Ах, селедка и откуда-то взявшийся беленький лучок. Ах, светлое янтарное подсолнечное масло! Ах, благословенная обжигающая родная сорокоградусная! Ах, новый год! Ах, перевыполнение плана для фронта!»21.

Решение этого главного вопроса, вопроса пропитания толкало ученых не только торговать на барахолке (Гутнова, к примеру, к концу своего пребывания в Томске продала все свои вещи, осталось только одно платье, но, конечно, и теплые вещи), но и возделывать огород. Причем этим занимались повсеместно как в Москве, так и в глубокой провинции. Стратегии приспособления к экстремальным условиям в данном случае вырабатывались исходя из культурной памяти предшествующих десятилетий бурного начала века. В этих стратегиях вряд ли возможно увидеть нечто специфическое, связанное с миром науки, скорее можно заметить опыт советского образа жизни. Академик Е.О. Патон вспоминал, что «в холодное дождливое лето 1942 г. немногие свободные вечера я проводил на огороде..., огороды были у всех сотрудников института, и осенью я вышел победителем в соцсоревновании за лучший урожай»22. Даже в семье А. М. Панкратовой огородничество - дополнительный способ выживания: «Ал[ександр] Ив[анович] работает на нашем огороде, и уже привозит оттуда кое-какие овощи (были редис, репа, редька, лук, но его у нас кто-то выкопал). Надеемся, что скоро будет молодой картофель»23. Упоминаемый нами ранее П.Я. Черных с доброй иронией сообщает Г.С. Виноградову о «мичуринских успехах» своей супруги, которая «поглощена огородным хозяйством... Думаю, что если бы она была естественница, из нее вышел какой-нибудь новый Мичурин. Возможно, впрочем, что некоторые ее огородные эксперименты не будут доведены до конца, будучи съедены разными прохожими»24.

«Огородные вопросы» становятся постоянной темой общих партийных собраний в Иркутском университете. Каждый сотрудник Иркутского университета должен был иметь индивидуальный огород, причем земля выделенная для возделывания огородов требовала огромных затрат – нужно было выкорчевать 21 га кустарника. Согласно постановлению партсобрания каждый факультет должен был отработать по 4 дня на выкорчевке. Катастрофически не хватало семян и рассады для индивидуальных огородов. Исторический факультет обвинялся в том, что он вовсе не заготовил семян картофеля25.

Деканом исторического факультета в это время был С.Я. Лурье, который должен был заниматься не только научно-преподавательской деятельностью (а ему приходилось читать в 1941/1942 учебном году целый ряд серьезных лекционных курсов: история первобытного общества и Древнего Востока; история Греции и Рима; история рабского движения; история античного мира)26, но и организацией заготовки семян картофеля. Как результат – порицание Лурье на очередном партийном собрании, хотя нужно отдать должное – коллеги понимают, что это «крупный ученый и ему нужно помогать в организаторской работе»27.

А вот как возделывала свой allod Е.В. Гутнова: «В Комитете по делам искусств выделили сотку земли для посадки картофеля и я сама вскопала ее и посадила мелкий семенной картофель, чтобы иметь какое-то подспорье на зиму, на огород надо было ходить каждую неделю: то копать, то сажать, то окучивать, то полоть... Со своего поля... осенью 1942 г. собрала 1,5 мешка мелкой-премелкой картошки: то ли семена оказались плохие, то ли ухаживала плохо»28.

Несмотря на то, что во время войны СНК принимает решение о повышении зарплаты научным работникам, реальная экономическая ситуация оставалась очень тяжелой. На примере иркутского университета мы видим, что ученым часто отказывают в Тогротделе в ордерах на одежду, а система ОРСа в университете создается только в конце 1943 г. И сразу же эта система вызывает критику, в частности, на одном из партийных собраний в декабре 1944 г. речь шла об исчезновении «непонятно куда 11 тонн картофеля», говорилось о жульничестве и в магазине ОРСа, и в подсобном хозяйстве. Атмосферу недовольства и определенной конфронтации внутри научно – педагогического сообщества передает выступление на партийном собрании Низивой В.Т.: «зажимают промтоварные карточки. В кладовой проквасили кадку помидор, кадку позабыли посолить, в отношении хлеботорговли так же необходимо навести порядок... В магазине ОРСа нужно установить порядок выдачи продуктов научным работникам – создать им соответствующие условия. Установить для отоваривания отдельное время. Никуда не годится тот факт, что более обеспеченным профессорам выдали из ОРСа картофель, а семьям военных не дали – нужно это положение немедленно выправить... Нужно вскрыть осиное гнездо, творящее различные безобразия»29.

Этот пронизывающий насквозь быт, работа в плохо отапливаемых, а иногда и в неотапливаемых вовсе аудиториях, при невероятно высокой нагрузке требовала чрезмерного напряжения сил. «С марта месяца хвораю: упал на лекции в обморок, лежал в клинике и все прочее. Говорят, что переутомился. А переутомился потому что... ну все понятно» – сообщает своему другу и коллеге М.К. Азадовский в июле 1944 года30.

И тем не менее в условиях экстремальной повседневности обостряется стремление «длить» науку. Культурное пространство науки изменяется так же под воздействием эмоциональной энергии ее отдельных представителей. Причем побудительными мотивами творческой активности в такие периоды может выступать стремление вырваться из удушающей житейской повседневности («что бы уйти от тоски этих дней, я старалась занять их до отказа» – такова мотивация завершить диссертацию у Гутновой). Но, пожалуй, более значимый мотив, имеющий универсальный характер, определил в другое кризисное время И.М. Гревс: «В эпоху кризисов великих культур особенно остро пробуждается сознание содержащихся в них духовных ценностей, особенно ярко поднимается чувство любви к ним и вместе с тем желание и жажда их хранить и защищать»31.


Примечания

От редакции // Повседневность российской провинции: история, язык и пространство. – Казань, 2002. – С. 5.

Лихачев Д.С. Послесловие к брошюре 1942 года // Лихачев Д.С. Прошлое – будущему. Статьи и очерки. – Л.: Наука, 1988. – С. 388.

Осташко Т.Н. Научные кадры Сибири в годы Великой отечественной войны // Кадры науки советской Сибири: проблемы истории. – Новосибирск: Наука, 1991. – С. 140.

Акулич А.О. Письма сибирских ученых периода великой отечественной войны (по материалам архива Г.С. Виноградова) // Краеведческие записки. – Иркутск, 2003. – Вып. 10. – С. 95.

Бахрушин С. Рецензия Хаптаев П. Краткий очерк бурят-монгольского народа. Улан-Удэ, 1942 // Исторический журнал. – 1943. – № 8–9. – С. 99–100.

Там же. – С. 100.

Стрельский В. Отечественная война 1812 года и Сибирь // Исторический журнал. – 1942. – № 3–4; . Кудрявцев Ф.А., Дулов В.И. Боевые традиции сибиряков. – Иркутск, 1942.

Кудрявцев Ф., Дулов В. Великое наследие. – Иркутск, 1942.

ГАИО. Ф. Р–71. Оп. 1. Д. 434. Л. 7.

10 А.М. Панкратова – Е.И. Веденеевой // Историк и время. 20–50-е годы XX века. А.М. Панкратова. – М., 2000. – С. 290–291.

11 Колеватов Д.М. Великая Отечественная война и поиски национальной идентичности (размышления провинциального историка) // Интеллигенция России и Запада в XX–XXI вв.: выбор и реализация путей общественного развития: Материалы науч. конференции, 28–30 мая 2004. – Екатеринбург, 2004. – С. 284–285.

12 ЦДНИИО. Ф. 127. Оп. 45. Д. 29. Л. 135; Ф. 132. Оп. 1. Д. 54.

13 Наука и кризисы: историко-сравнительные очерки. – Спб, 2003. – С. 796.

14 Акулич А.О. Указ. соч. – С. 95.

15 ЦДНИИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 51. Л. 2.

16 Там же. – Л. 7 об.

17 Поляков Ю.А. Московский государственный университет в Свердловске (1942–1943 гг.) // Отечественная история. – 2005. – № 2. – С. 56.

18 Гутнова Е.В. Пережитое. – М., 2001. – С. 222.

19 Там же. – С. 216

20 Там же.

21 Поляков Ю.А. Указ. соч. – С. 59.

22 Патон Е.О. Воспоминания. – Киев, 1955. – С. 250.

23 А.М. Панкратова – Е.И. Веденеевой // Историк и время... – С. 298.

24 Акулич А.О. Указ. соч. – С.95.

25 ЦДНИИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 48. Л. 17.

26 АИРГУ. Ф. 71. Оп. 1. Д. 17. Л. 113.

27 Там же. Д. 46. Л. 34 об.

28 Гутнова Е.В. Указ. соч. – С. 225.

29 ЦДНИИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 49. Л. 35 об.–36.

30 М.К. Азадовский – Г.В. Виноградову// Краеведческие записки. – Иркутск, 2003. – С. 103.

31 Гревс И.М. Предисловие к книге Н.П. Анцифирова «Душа Петербурга»// Анциферов Н.П. Непостижимый город. – Л., 1991. – С. 25.

 

Вернуться к содержанию >>>

 

   

© Сибирский филиал Института наследия. Омск, 2014–2016
Создание и сопровождение: Центр Интернет ИМИТ ОмГУ